Крушение самолета Евгения Пригожина в августе 2023 года должно было бы открыть простой и логичный сценарий для этого приспешника. Его криминальную империю разберут на куски, активы конфискуют, а сам бренд ЧВК "Вагнера" размажут где-то между российской армией, спецслужбами и тюрьмами.

После бунта против Путина его "повар" Пригожин стал слишком токсичной фигурой даже для той системы, которую сам же годами и обслуживал. Кремль мог простить, более того, – даже поддерживал и поощрял военные преступления, рэкет, политические убийства, рассматривая все это как неизбежные спутники факта создания им якобы "частной армии". Но "поход на Москву" в его понимании Путин расценил как предательство, с которым уже не мог мириться.

Однако на африканском континенте эта история пошла не совсем по плану. Так, в большинстве государств континента структуры Пригожина прошли ребрендинг, став подразделениями минобороны РФ, но в Центральноафриканской Республике старая пригожинская машина не исчезла.

Скорее наоборот, она прочно вцепилась в выстроенную схему под старым брендом, но с новым руководящим лицом – сыном погибшего основателя "Вагнера" – Павлом Пригожиным, который сейчас сочетает в себе образы то ли полковника Курца, то ли Киллмонгера из марвеловской "Черной пантеры"

24 Канал проанализировал, чем сейчас занимаются остатки ЧВК "Вагнера" в Африке, продолжают ли они сотрудничать с Кремлем, и как проблемные африканские регионы становятся благодатной почвой для развития криминальных парамилитарных группировок. Чтобы лучше понять ситуацию на Африканском континенте, 24 Канал пообщался с кандидатом политических наук, исследовательницей-африканисткой и представительницей фонда Global Ukraine Мартой Олейник-Демочко.

На первый взгляд, все это звучит как сюжет для криминального боевика. Здесь и наемники в джунглях, и золото с наркотиками, связи с местными силовиками и властями, и сын покойного "повара Путина", который частично унаследовал отцовское дело. Впрочем, на деле это не отдельная африканская экзотика, а логическое продолжение той модели, которую "Вагнер" годами строил в ЦАР. Напомним, именно эта несчастная африканская страна стала одним из первых полигонов для российских наемников.

По данным The Wall Street Journal, несколько сотен бывших вагнеровцев во главе с сыном Пригожина закрепились в верховьях реки Убанги и создали там полноценную теневую экономическую систему, построенную вокруг торговли трамадолом – опиоидным обезболивающим, которое в больших дозах действует как стимулятор и очень "популярно" в Африке.


Основные маршруты трафика трамадола через Африканский континент / Джерло ENACT

Исследовательница Африки Марта Олейник-Демочко объясняет, почему трамадол не стоит воспринимать как принципиально новое направление для вагнеровцев. По ее словам, торговля трамадолом – скорее логическое расширение теневой экономической модели, которую они годами выстраивали в стране.

Исследовательница напоминает, что с 2018 года россияне создали в стране разветвленную сеть подставных компаний для эксплуатации всего, что в принципе можно монетизировать: золота, алмазов, древесины и даже производства слабоалкогольных напитков. Поэтому наркотики для россиян стали естественным и вполне логичным продолжением.

Наркобизнес по своей сути довольно прибыльный и высокомобильный. По сути, "Наманцы" действуют как криминальный конгломерат, захватывающий все прибыльные сферы в зоне своего влияния для самофинансирования, – объясняет исследовательница.

Именно поэтому история с трамадолом важна не только как криминальная деталь. Она показывает, что "Вагнер" в ЦАР – это уже давно не просто группа вооруженных россиян, охраняющих местного президента Фостена-Арканжа Туадеру. Это гибридная структура, которая одновременно выполняет функции силового аппарата, частной охранной компании, политического консультанта, бизнес-оператора, контрабандиста и параллельного государства.

Если немного упростить, получается так, что там, где нормальное государство действует через армию, полицию, таможню, суды и налоговую, в ЦАР значительную часть этих функций постепенно начали перехватывать российские наемники.

Здесь частично прослеживается параллель с Сирией времен диктатора Башара Асада. После многих лет войны, санкций и разрушения экономики режим Асада превратил наркотик каптагон в один из ключевых теневых экспортных товаров Сирии. BBC писало, что годовой объем незаконной торговли каптагоном оценивался в 5,6 миллиарда долларов, а масштабы его производства свидетельствуют о том, что речь идет не просто о деятельности отдельных преступных групп, а об индустрии, организованной на самом высоком государственном уровне. Собственно, так и было. Главной фигурой в деле с каптагоном была семья Башара Асада, а оперативный контроль осуществлял его брат.

В то же время разница между Сирией и ЦАР принципиальная. Для Дамаска наркотрафик стал инструментом выживания самого режима. В ЦАР мы видим, что наркотики становятся частью финансирования иностранной военно-криминальной сети, которая паразитирует на местном государстве, но сама по себе им не является. То есть это не наркокартель, который заменяет правительство. Это картель, который это правительство обслуживает, охраняет и зарабатывает на его слабости.

Марта Олейник-Демочко

кандидат политических наук, исследовательница-африканистка

Многие вооруженные группировки в Сахеле финансируются именно за счет наркобизнеса. Что касается направлений, то здесь есть два пути. Во-первых, это транзит кокаина из Латинской Америки на рынки Европы. Во-вторых, это массовая продажа синтетических наркотиков (трамадола) непосредственно в Африке. Это выгодно: препарат дешев в производстве или закупке, но пользуется огромным спросом среди местного населения и боевиков, повышая их выносливость и подавляя страх. Подобные модели наблюдались в деятельности различных группировок в Гвинее-Бисау и на севере Мали.

Это важно для понимания логики всего российского присутствия в Африке. "Вагнер" пришел туда не потому, что Москва вдруг забеспокоилась о стабильности ЦАР или выживании ее лидера. Россияне увидели слабое, богатое ресурсами государство, которым руководит президент, крайне озабоченный собственной безопасностью и неспособный контролировать часть территории страны силами собственной армии.


Еще живой основатель так называемой ЧВК "Вагнера" Евгений Пригожин в Африке / Фото Getty Images

При этом, в отличие от Запада, который в подобных ситуациях выдвигает условия о реформах, правах человека и демократических процедурах, Кремль ничего подобного не требует. Россияне приходят со значительно более простыми предложениями: оружие, инструкторы, охрана и люди, которые не гнушаются "замарать руки". А в качестве оплаты получают доступ к ресурсам и широкому политическому влиянию.

Павел Пригожин – наследственный военный преступник, в свое время "светившийся" на Донбассе, а теперь обосновавшийся в Африке / Коллаж – агентство Molfar

Именно в этом смысле Павел Пригожин не просто "унаследовал бизнес отца". Он унаследовал модель, в которой насилие трансформируется в политическое влияние, политическое влияние – в доступ к ресурсам, а ресурсы – в способность производить еще больше насилия. Замкнутый круг, который очень трудно разорвать, поскольку он выгоден всем ключевым участникам схемы, кроме, разумеется, населения самой Центрально-Африканской Республики.

После мятежа Евгения Пригожина Кремль получил проблему, которую собственноручно и создал. ЧВК "Вагнера" была слишком полезна, чтобы ее просто так ликвидировать. Это была готовая инфраструктура для российского влияния в Африке – вооруженные и обученные люди, контакты с местными режимами, доступ к ресурсам, каналы снабжения и, главное, репутация. Но после марша Пригожина на Москву оставлять "частную армию" в прежнем виде было опасно уже для самого Владимира Путина и его режима.


Встреча министров обороны Мали и России в Москве, 2025 год / Фото – ТАСС

Россия решила пойти не по пути уничтожения группировки, а по пути ее поглощения и трансформации. Наемников начали переводить под официальный контроль государства, а на место "Вагнера" постепенно вывели новую структуру – так называемый "Африканский корпус", связанный уже не с частной империей Пригожина, а напрямую – с российским Министерством обороны. Формально это должно было выглядеть как наведение порядка, ведь это уже не мятежная банда наемников, а управляемая государством военная группировка. В конечном итоге Кремль не отказался от вагнеровской модели. Он просто попытался перевести "фрилансеров и ФЛП" на государственный баланс.

Лучше всего это видно на примере Мали, ведь именно там трансформация зашла максимально далеко. После государственных переворотов 2020–2021 годов малийская хунта изгнала со своей территории силы Франции и ООН, укрепила связи с Москвой и начала полагаться на "Вагнер". В 2025 году вагнеровцы объявили о выходе из Мали, а их место постепенно начал занимать как раз "Африканский корпус". Но уже не Роммеля, а его российских эпигонов.

В итоге смена вывески не изменила сути. Human Rights Watch в своих отчетах фиксировала серьезные преступления против гражданского населения со стороны малийских сил, этнической милиции и российских бойцов "Африканского корпуса". Издание Le Monde описывает еще более жестокую картину: спустя год после замены "Вагнера" новая структура успела принять участие в многочисленных казнях, рейдах по деревням и лагерям кочевников, преследованиях фульбе и туарегов, которых часто автоматически относят к "террористам" или "сепаратистам".


Зафиксированные убийства гражданских лиц в Мали членами Африканского корпуса и "Вагнера" с 2023 по 2025 годы / Инфографика – AP

То есть "Африканский корпус" не стал альтернативой "Вагнеру" в моральном или правовом смысле. Он стал его "лучшей" версией, полностью обеспеченной государством. Если "Вагнер" был теневой рукой российского государства, то "Африканский корпус" – это та же самая рука, только уже с шевроном флага РФ.

Кремль больше не скрывает свое присутствие так тщательно, как раньше, но в то же время не заморачивается, чтобы изменить подходы. Российское предложение африканским режимам остается прежним. Они помогают местной хунте удержать власть, а та в свою очередь предоставляет Москве ресурсы и право действовать так, как не могут действовать западные военные миссии.

При этом результат российского вмешательства далек от триумфального. В Мали россияне могут быть полезны хунте в качестве карательного инструмента, но они не способны быстро "закрывать" вопросы постоянно вспыхивающих войн или партизанского сопротивления со стороны этнических групп, в частности, туарегов, которые то и дело дают россиянам прочухана. В таких условиях очень легко выдавать насилие за "контртеррористическую операцию" – и почти невозможно добиться ответственности за преступления против гражданского населения.

И здесь важно сравнить ситуацию в Мали с той, что сложилась в Центральноафриканской Республике. В Мали Кремль в значительной степени смог протащить замену "Вагнера" на Африканский корпус. В ЦАР ситуация сложнее: там старая сеть Пригожина укоренилась гораздо глубже и годами строилась на личных связях с президентом Фостеном-Арканжем Туадерой, его окружением, местными силовиками и бизнесом. Так просто сменить вывеску и перетасовать состав группировки уже не получится, ведь новые лица уже не будут иметь такого влияния.

Марта Олейник-Демочко

кандидат политических наук, исследовательница-африканистка

Символическим отражением этого перехода стало использование на форме исключительно российских государственных флагов вместо традиционных шевронов ПВК, что фиксировалось наблюдателями еще во время весенней инаугурации президента Туадеры. Параллельно с этим Банги демонстрирует сопротивление полной интеграции с минобороны РФ, опасаясь потери мобильности и эффективности. Правительство ЦАР настойчиво пытается сохранить привычные схемы расчетов через ресурсы – золото и уран, – что становится камнем преткновения в переговорах с Москвой, стремящейся поставить эти финансовые потоки под прямой государственный контроль.

Таким образом, история взаимоотношений между "Вагнером" и Россией не завершилась со смертью Евгения Пригожина. Речь скорее идет о том, как Кремль пытается национализировать частную империю, не нарушив ее полезные механизмы. В одних странах этот процесс идет быстрее, как в Мали. В других застревает в "серой зоне", как в ЦАР.

Но главный принцип остается неизменным. Модель российского влияния в Африке основана не на развитии, не на безопасности и не на стабилизации. Она основана на страхе, паразитировании на ресурсах и готовности выполнять грязную работу для режимов, которые очень не хотят терять власть.

Главная интрига этой истории – являются ли остатки "Вагнера" в ЦАР проблемой для Кремля? И казалось бы – ответ как будто очевиден. Павел Пригожин – сын человека, который поднял бунт против российского военно-политического руководства. Сам бренд "Вагнер" после 2023 года также стал чрезвычайно токсичным (и в то же время популярным)."Африканский корпус" был создан именно для того, чтобы вывести частную армию из-под контроля сети Пригожина и перевести ее под полный государственный контроль России.

Но в реальности Кремль не может просто взять и демонтировать эту систему. В ЦАР старый "Вагнер" был не только военной силой. Он стал неотъемлемой частью формирования местной власти. Боевики охраняли президента Фостена-Арканжа Туадеру, помогали армии, сопровождали операции против повстанцев и обеспечивали информационную поддержку власти. Исследовательница Марта Олейник-Демочко отмечает, что частная армия Пригожина поддерживала фактически всю политическую конструкцию режима.

Марта Олейник-Демочко

кандидат политических наук, исследовательница-африканистка

Российский советник по безопасности президента ЦАР Валерий Захаров и Евгений Пригожин выстроили модель личной зависимости президента Туадеры от их структур. Они взяли на себя функции не только охраны президента, но и координации работы местных спецслужб. Это привело к созданию модели, при которой армия ЦАР стала зависимой от российских инструкторов, а доступ к президенту был полностью заблокирован для всех, кто не имел одобрения российских кураторов. Россия, кроме экономического и военного сотрудничества, активно действовала в информационной сфере, культивируя нужный образ. Важно также помнить о группах российских политтехнологов, которые работали с Туадерой во время выборов.


Президент ЦАР под охраной боевиков ЧВК "Вагнера" / Фото The New York Times

Это было почти идеальное предложение для сложившейся в стране ситуации, а для Пригожина – почти идеальный бизнес-план. ЦАР имеет слабый бюджет, зато обладает золотом, алмазами, древесиной, ураном и удобным географическим положением в центре Африки. То есть "Вагнер" мог продавать безопасность не за деньги, которых в стране действительно мало, а за доступ к ресурсам.

Именно поэтому в ЦАР старый "Вагнер" так трудно просто заменить "Африканским корпусом". Офицер минобороны РФ может привезти новые шевроны, иную вертикаль подчинения и российский государственный флаг на форме. Но он не может за один день перенять все неформальные договоренности, коррупционные каналы, личное доверие, совместный бизнес и страх, который вагнеровцы годами встраивали в местную систему.

Поэтому "Вагнер" и "Африканский корпус" в ЦАР вряд ли стоит описывать прямо как конкурентов. Это скорее две части одной российской методики, действующие параллельно. "Африканский корпус" – попытка Москвы официально оформить свое силовое присутствие. Остатки "Вагнера" – старая криминально-политическая машина, которая контролирует местные связи, ресурсы и неформальные схемы. Между ними могут быть трения, конкуренция за деньги и влияние. Но стратегически они работают в одном направлении, их цель – сохранить российский контроль над режимом Туадеры и ресурсной экономикой ЦАР.

И также важно не делать поспешных выводов о ситуации в Африке для России. Мол, после смерти Пригожина Россия начала терять влияние на континенте. Проблемы у Москвы действительно есть, и трансформация "Вагнера" в Африканский корпус не везде проходит гладко. В Мали российское присутствие не принесло стабильности. В ЦАР старая сеть Пригожина не спешит полностью раствориться в государственной структуре, но это не означает, что Россия отступает.

Наоборот, российская модель по-прежнему востребована – особенно среди лидеров, которым нужна не реформа армии и не прозрачное сотрудничество в сфере безопасности, а силовой инструмент для выживания, объясняет исследовательница.

Марта Олейник-Демочко

кандидат политических наук, исследовательница-африканистка

Российские наемники для многих президентов африканских стран – это "ручная армия", которая помогает решать неудобные вопросы: они дешевле, не выдвигают политических претензий, готовы "пачкать руки", обеспечивать охрану лидеров и расправляться с неугодными. Поэтому предположение, что Россия перестанет пытаться продвигать своих наемников в другие страны региона, крайне самонадеянно.

То есть россиянам не нужно быть эффективными государственными строителями, им не нужно создавать сильные институты, поднимать экономику или урегулировать внутренние конфликты. Более того, чрезмерная стабилизация может оказаться для них, напротив, губительной. Ведь пока в стране есть повстанцы, хаос, слабая армия и страх в президентской резиденции – есть спрос на их помощь. А пока есть спрос, есть золото, контракты, политическое влияние и российские флаги на континенте.

Поэтому разоблачение военных преступлений само по себе не вытеснит Россию из Африки. Да, журналисты и правозащитники пишут о казнях, пытках, похищениях и жестоких расправах над мирными жителями. Но для африканских диктаторов, приглашающих россиян, это зачастую не побочный эффект, а часть услуги, позволяющей держать население в страхе, отвращая его даже от мыслей о бунте.

Итак, после смерти Евгения Пригожина Кремль не уничтожил его африканскую империю. Он пытается ее приручить, разделить и поставить под государственный контроль. Где-то это фактически удалось, как в Мали. Где-то процесс застрял в состоянии полумер, как в ЦАР. Но суть российской модели не изменилась. Москва по-прежнему предлагает насилие в обмен на ресурсы, охрану режима в обмен на влияние, а хаос и смерть – в обмен на контроль.