Он прошел Иловайск и Оленовку: большое интервью с бойцом "Азова" "Муком"

Военнослужащий 1-го корпуса НГУ "Азов" с позывным "Мук" – гость 24 Канала.

Он дважды находился в российском плену. В первый раз – после Иловайска в 2014-м, во второй – после обороны Мариуполя в 2022-м. "Мук" был в Оленовке и стал свидетелем военных преступлений россиян.

В разговоре с журналисткой 24 Канала Софией Трощук военнослужащий рассказал о трагедии в Оленовке, жестокости в российских тюрьмах и о том, как россияне используют тему азовцев для манипуляций.

"Мук" рассказал, как изменилась система реабилитации после плена и почему важно еженедельно напоминать о военнопленных. Также герой объяснил, почему после тяжелых испытаний в российской неволе вернулся на службу в "Азов".

Разговор состоялся в видеоформате, сейчас 24 Канал представляет текстовую версию интервью.

Первый плен после Иловайска в 2014 году

Вы дважды были в российском плену. Первая неволя – это 2014 год. Вы попали туда после ухода из Иловайского котла. Как это было? Какими деталями можете поделиться?

Тогда нас уже полностью оцепили, зашли россияне и, как вы помните, они тогда предоставили нам "зеленый коридор". Я тогда служил в 51-й отдельной механизированной бригаде. Таким составом мы выходили по этому "зеленому коридору".

Нас там сначала очень долго пытались уговорить. Хотели, чтобы мы оставили оружие и технику. Но командование бригады решило, что оружие не будем складывать: выйдем на технике.

Было очень много провокаций. Пока шли несколько наших колонн, нас начали провоцировать, обстреливать, но не прицельно. А потом, наверное, их терпение лопнуло, потому что одна колонна наших ребят зашла прямо через их блокпост, начался бой. Там была уничтожена и наша техника, и их, но пришлось отходить и идти уже другими путями через поля. И там уже пошел обстрел полностью из всего вооружения, уже [русские, – 24 Канал] прицельно били, просто расстреливали, как в тире.

Команду вступать в бой нам никто не давал. Была только команда, чтобы мы ускорились и попытались прорываться через весь бой. Моя техника была подбита, и мы выходили тогда уже пешком. Нас собралось в одной посадке около 28 человек, если не ошибаюсь. И мы трое суток выходили пешком.

Однажды ночью зашли к россиянам на террикон. Мы не знали, что это враги…Ближе подошли, потому что темно было. Увидели, что опознавательные знаки на технике – совсем не наши, пришлось отходить в посадку. Уже утром, днем, пересидели в той посадке. Хорошо, что было какое-то болото, водички набрали, хоть попить.

Ночью мы обошли этот террикон. Вышли в Новокатериновку по посадкам. У одного бойца остался телефон и немного заряда. Он позвонил своему командиру, который уже был на "большой земле", имел возможность сказать, куда идти.

Командир передал телефон оперативному дежурному, и тот связался с нами. Сказал: "Выходите в Новокатериновку к школе, там наши украинцы собирают раненых, убитых, и вы могли бы с ними выйти". Но когда мы уже вышли к школе, оказалось, что наших бойцов там давно нет. Были только "ДНР" и россияне.

У нас был один офицер. Он вышел на переговоры с "денееровцами". Те сказали ничего такого не будет, просто сдайтесь в плен. И вот мы попали в первый плен. Бой у школы вести было нельзя, потому что там были гражданские люди. Да и не у каждого было оружие. На 28 человек было, возможно, два автомата, два рожка, несколько гранат.

Это был уже белый день. Россияне с террикона полностью контролировали значительную территорию, чтобы нас можно было увидеть. И "ДНР" там уже были бойцы. Так случился первый плен.

Александр Захарченко во время обмена пленными / Скриншот

Нас повезли тогда в Донецк к Захарченко (Александр Захарченко, один из главарей группировки "ДНР", которую россияне "назначили" лидером сепаратистов, – 24 Канал). Он нас выстроил и сказал: ребята, никто над вами не будет издеваться, расстреливать вас никто не будет. Своим приказал даже тогда, чтобы нас никто не трогал, и что он накажет того командира или бойца, кто будет трогать нас.

Но что я вам скажу: это только нам повезло. Потому что через Захарченко прошли другие ребята, которые потом попали из нашей бригады в плен и уже на Донецкое СИЗО… Над ними издевались. Нам повезло тогда, что нас, наверное, сразу решили [отправить, – 24 Канал] на обмен.

Когда произошел первый обмен, у нас забрали самых молодых. Тогда приехала Руслана Лыжичко (певица, победительница Евровидения-2004, – 24 Канал), она договаривалась о нашем обмене. Она попросила, чтобы отдали молодых, потому что сначала никого не хотели отдавать. Я не помню, кажется, у нас два или три человека было, которым только 18 исполнилось. Вот она их забрала.

Нас удерживали под Донецком. Там вроде бы сейчас два полицейских училища или что-то такое, тогда милиция еще была. Потом мы еще неделю провели в плену, разбирали подорванный состав. Они сказали, что это наша артиллерия подорвала. Мы этим всю неделю занимались, пока Руслана с Рубаном (Владимир Рубан – активист из окружения Виктора Медведчука, который в начале войны был одним из самых медийных переговорщиков и посредников по обмену пленными, – 24 Канал) нас в то время не обменяли. Вот таков был первый плен.

После первого плена нас сразу привезли в Днепропетровск (ныне Днепр, – 24 Канал), там было медицинское обследование. Кто был ранен, остался там. А так мы со своим побратимами написали отказ от медицинского ухода, потому что у нас все было хорошо. И нас отпустили. Приехали волонтеры за нами, забрали в Черкассы. Там нас уже встречали наши близкие, потом домой.

Обмены в 2014 году и тогдашняя система возвращения

Сейчас у нас есть устоявшаяся структура, которая занимается обменами: это Координационный штаб + определенные шаги от третьих стран, таких как Соединенные Штаты Америки, Объединенные Арабские Эмираты и т.д. Можем ли мы вспомнить, как тогда возвращали украинцев из российского плена? Насколько это было трудно вначале российско-украинской войны?

Мы тогда даже не надеялись, знает ли о нас кто-то, о том, что мы там в плену. Потому что командование нашей 51-й [бригады, – 24 Канал] было разбито. Насколько мы знали, командир бригады Пивоваренко уже погиб, а ходили такие слухи, что он вообще в Россию переметнулся: было такое, что будто бы видели, как он сел на свой БТР и уехал в сторону россиян. Но потом уже нашли его тело, он был убит россиянами на то время.

Полковник Павел Васильевич Пивоваренко – исполняющий обязанности командира 51-й отдельной механизированной бригады Вооруженных Сил Украины погиб 29 августа 2014 при попытке выхода из Иловайского котла. Посмертно был награжден званием Героя Украины.

Многие ребята из Иловайского котла долго находились в плену, над ними издевались. И как тогда, наверное, ОК "Пивнич" занималось этим вопросом.

Мы знаем, что даже по спискам не могли знать, кто где находится, потому что бой был очень хаотичным. Было несколько колонн, были смешанные подразделения с нами. Там кого уж кто подбирал на броню, когда ребята были под обстрелом – все это перемешалось. И очень тяжело было сделать хоть какие-нибудь списки.

Например, мы свои списки, как те, что со мной были в плену, просто написали на листочке, "ДНР" тогда переписали в тетрадь. Это, знаете ли, было на уровне просто какой-то школы: пришел, записался, и все. И как узнавали, что мы там в плену, кто, как узнавал, я даже не могу сказать.

Сейчас, например, когда есть какие-то списки, ведется вся документация боевых действий, журналы, все ведется, и можно найти человека действительно – в плену или где угодно. И то, наверное, сейчас тяжело, потому что многое после боя остается на полях боя. Я сейчас встречаю много у себя в городе людей, которые спрашивают: "А ты не видел? А ты не знал? А может, он в плену?" Потому что списки, мне кажется, не ведутся в полном объеме, как надо.

О реабилитации после плена, которая происходила тогда. Понимаем, что в целом военных из российской неволи – что тогда, что сейчас – встречают очень тепло, с надеждой, потому что это украинские военные, которые возвращаются в свои семьи и на свою землю. Но 2014 год – как это происходило тогда? Были ли специалисты? Мы же понимаем, что речь идет и о физических травмах, и о психологических аспектах.

В 2014 году, конечно, совсем все было не так. Нас привезли уже ночью в Днепр. Не помню, какой там госпиталь был, потому что сначала была пресс-конференция, нас завезли туда, а потом повезли на обследование.

Конечно, после полей, после плена даже простая беленькая кровать какой-то палаты казалась уже чудом. Волонтеры тогда очень хорошо помогали. Помню, что сразу было во что одеться, помыться, побриться, еда, врачи, обследование. Пришел главный врач, начал писать, кого что беспокоит, есть ли ранения, и кому нужна была медицинская помощь на то время – которую они могли оказать, то оказывали бы.

Сейчас, конечно, это уже на очень высоком уровне: тебе делают полную томографию, делают все эти обследования. К тому времени, например, меня ничего не беспокоило. Я сказал, что было легкое ранение в руку, посмотрели – все хорошо. И спрашивают: "Будешь проходить обследование, какую-нибудь реабилитацию?" Я говорю: "Нет, спасибо. Я хочу домой к родным, потому что с самого начала войны не видел ни близких, ни родных, и прошло полгода".

Что касается реабилитации – мне кажется, сейчас это гораздо лучше. Есть специальные центры реабилитации, занимаются специалисты, которые уже ориентированы на это направление, работают с ребятами после плена или после боевых действий. Это не просто, как раньше, медики просто в больнице: да, он специалист своего дела, но он не знает, как работать, например, с пленными или с ребятами, когда возвращаются из боевых действий с ранениями.

Сейчас их больше готовят. Нужен специальный подход, потому что многие ребята говорят: "Да ну, уходите, я буду сам заниматься". Но ведь это нужно показать, сделать, чтобы он мог заниматься этим в дальнейшем, потому что многие ребята с потерянными конечностями… Морально это тяжело, пока ты привыкнешь. Но я встречал своих собратьев, у них потери конечностей, и они говорят: сейчас уже привык, все классно, все нормально, будто это моя рука или нога – уже привыкаю.

И благодаря нашим специалистам, которые беспокоятся об этом, вкладывают свои силы, чтобы ребята нормально проходили реабилитацию и нормально возвращались к нормальной жизни.

Полномасштабное вторжение и оборона Мариуполя

Если мы немного от того периода перейдем к современному, к большой войне, как иногда называют период с 22-го года, как вы встретили полномасштабное вторжение?

Мы были тогда под Мариуполем, на своей базе. Все начиналось сумбурно, потому что мы не верили, что Россия все-таки полезет полномасштабно. Думали, как всегда: попугают, где-то своими кораблями рядом поплавают, какую-то технику побросают и на этом все закончится.

Ребятам давали команды, раньше они выезжали на позиции, мы и на ППД были, чтобы этого вторжения не было. Мы с техникой ждали приказа. И вот 24-го, когда это началось, когда пошли обстрелы, нам приказали: берем технику, выдвигаемся в Мариуполь.

Мы знали, что так будет, были подготовлены к этому, но до конца не думали, что они все-таки зайдут. И техникой пошли в Мариуполь, как говорится, по новой трассе впервые проехались. То, что наш президент сделал, было новенькое покрытие асфальта, а нам по тракам пришлось ехать.

Мы заезжали, а очень большие колонны уезжали из Мариуполя. Мы ехали в Мариуполь. Запомнилось, что разные люди встречались в машинах: некоторые плакали… Они знали, что мы, возможно, едем в последнюю такую поездку, потому что понимали, что война началась, все будет очень тяжело. Некоторые просто снимали на телефон, некоторые отворачивались. Разные люди были.

И потом были бои, в том числе уже и за "Азовсталь", бои, за которыми следил весь мир, а затем был выход из "Азовстали". Что вы помните о тех событиях прежде всего?

Многие события были еще до "Азовстали", потому что некоторые там сначала были на "Азовстали", а у нас другие были позиции. Мы были на окраине Мариуполя, недалеко от аэродрома, аэропорта. И несколько атак там отражали, наблюдали, как россияне там катаются. Они очень много раз хотели нас выбить, но у них не получалось.

Так как у них было средств гораздо больше, чем у нас, мы тогда уже были окружены. Понимали, что они подтягивали артиллерию: корабельная артиллерия, авиация, простая артиллерия била. Они не просто выбивали с позиции, они уничтожали дома, улицы. Просто это уничтожали.

Нам все-таки приходилось уходить все дальше вглубь Мариуполя. Очень жестокие бои были внутри Мариуполя. Городские бои – это тяжело. Даже когда мы были в плену, у нас было мало личного состава, мало боеприпасов.

Мы старались биться за каждый двор, за каждый дом. Мы сражались тем, чем могли. Россияне иногда даже спрашивали: "У вас там на позиции рота стояла?" А там шесть человек держали, например, позицию или целую улицу. Россияне в это не верили, но это было именно так.

А уж когда мы поняли, что оцепление будет, я до этого попал на "Азовсталь", потому что получил ранение на позиции, и мне нужно было оказать медицинскую помощь. Я попал на "Азовсталь" до выхода ребят, когда мы уже понимали, что сейчас нас отрежут в самом Мариуполе, очень тяжело тогда с еще большими боями прорываться.

И тогда уже был приказ, чтобы ребята выходили на "Азовсталь", чтобы мы уже хоть там чуть-чуть могли перегруппироваться, перевооружиться, насколько это возможно, и держать дальше оборону уже там. Мы понимали, что мы уже в кольце, и как оно будет дальше… Что, возможно, мы там будем до конца.

Второй плен: Оленевка, Таганрог и пытки

И потом произошло то, что сначала украинские власти называли выходом из "Азовстали" в "серую зону", а переросло в плен. Большое количество украинских бойцов, в частности азовцев, сейчас находятся в российском плену. Вы были также в Оленовке, там россияне взорвали барак с пленными азовцами. Что помните о вашем пребывании именно там?

Я уже знал, потому что это не первый раз на войне. Россиянам никогда нельзя верить. У меня уже был горький опыт по выходу из Иловайска, их "зеленый коридор". Внутри, наверное, чувствовал, что снова что-то будет не то.

Мы им доставили очень большие проблемы тем, что обороняли до конца Мариуполь. Они же думали: сейчас, пару дней "бах-бах" и все, или мы сдадимся. Даже сами говорили, что не думали и не знали, что столько мы сможем продержаться. Три кольца в окружении, даже если к нам кто-нибудь будет пытаться прорваться, это очень много времени, очень много затрат всего – и техники, и личного состава.

Даже если бы к нам кто-то смог бы прорваться, не факт, что это кольцо еще раз не захлопнулось бы, и еще больше людей оказались бы в плену, потому что ребята зашли бы, а дальше что? Надо было бы держать выход, прорыв тот. Но возможностей, мы же сами понимали, чтобы кто-то прорвался и удержал этот коридор, чтобы мы смогли выйти, не было.

Мы понимали, что будет плен. Как он там будет происходить? Как они будут к нам относиться – никто не понимал. Когда уже были в Оленовке, увидели условия и отношение. Сначала вроде бы мысли были: да ну, сейчас договорятся. Но время начало затягиваться, и когда они там начали уже, так сказать, издевательства, они это делали втихаря, забирали ребят на СИЗО, там было избиение. Тогда уже началось понимание, что не все так просто будет.

И с каждым днем: информации у нас никакой, там "договариваются, договариваются, договариваются", а время идет и ничего не меняется. Уже тогда понимание, что это надолго.

Азовцев всех туда согнали. Нам тогда сказали: это для того, чтобы освободить побольше бараков, потому что места там не было, и чтобы их типа отремонтировать, возможно, до зимы. Мы тогда поняли, что если к зиме готовились, то мы здесь надолго.

А то, что взрыв произошел, мы не ждали, но они знали. Они забрали своих бойцов, которые за нами смотрели, чтобы их не задело осколками. Потому что когда мы уже вытаскивали своих раненых собратьев, то там уже никого не было рядом.

Сгоревший барак в Оленовке, где россияне держали пленных азовцев / Фото – РосСМИ

Мы очень долгое время своими силами, своими вещами, у кого какие были футболки, ремни, брюки, оказывали ребятам помощь. А они [русские, – 24 Канал] в течение, наверное, часа даже не подходили, не давали ни воды, ничего. Потом уже, перед самым рассветом, когда немного светлее стало, бросили какие-то простыни, пару баклажек воды, наших медиков – тех, что были с нами, если не ошибаюсь, из 36-й бригады.

Запустили только двух или трех медиков на такое количество – более 190 человек, большинство ранены и тяжелоранены. Оказать такую помощь этими силами было невозможно. Скорую медицинскую помощь, которую они вызвали, долго не запускали. И те медики, которые приехали на скорых пособиях, насколько я помню, там в машинах оказывали какую-то помощь… А так нет: они даже не выходили из машин, а наши ребята грузили раненых туда, и их уже увозили в какие-то медицинские учреждения.

Приехали еще грузовики и просто раненых штабелями грузили в грузовики, чтобы их отправить как можно быстрее [в госпитали, – 24 Канал], чтобы ребята смогли сохранить свою жизнь. Но, к сожалению, очень много ребят там осталось, которым нужна была немедленная медицинская помощь, и она не была оказана. Многие ребята остались там навсегда.

Как для вас развивались события после Оленевки? Куда вас перевезли потом?

Нас около месяца держали в СИЗО. Очень маленькая комнатка, если не ошибаюсь, на шесть человек, а нас было там около 30 сначала. Вы сами можете понять: там спали и на столе ребята, и сидя на полу, и под "нарами" спали, потому что места совсем не было.

Это была жара, а там две маленькие форточки. За месяц дважды вывели помыться, потому что мы были там в этом, и в стекловате, потому что это все горело, сыпалось. Мы же забегали, ребят вытаскивали. У меня легкое ранение было под колено. Там в СИЗО держали наших девушек из "Азова" и не только.

Там они были как медики, им разрешили раз в день или раз в несколько дней приходить, смотреть раны, помогать ребятам, кому что нужно было. А через месяц, нас все-таки перевели снова на барак, разбрасывали по разным. Там прошло немного времени, и нас начали вывозить уже в Таганрог.

В Таганрогском СИЗО, как вы уже знаете, начался ужас. Там с самого приезда нас вывозили уже с Оленивки связанными, очень сильно перевязывали, перетягивали все, что можно было. По дороге ребят били электрошокерами и дубинками, потому что они просили немного хотя бы ослабить, потому что руки, ноги полностью немели, уже не могли ими двигать.

Затем началась так называемая их "приемка", где было просто жестокое избиение, отношение. Говорят, что там ребята были даже забиты насмерть. Официальной информации у меня нет, но я знаю, что такое было.

И в Таганроге у нас уже начались допросы, жестокие допросы. Меня, например, допрашивали 12 часов. Это все сопровождалось избиением. Что бы ты не говорил, они отвечали: "Мы тебе не верим, ты лжешь".

Им просто нужно было, как нам потом сказали, чтобы мы признавались во всяких преступлениях, придуманных ими. Им просто нужно было это признание. И они его выбивали. Некоторые ребята не выдерживали, брали на себя то, чего не делали, за что их продолжали избивать дальше.

Пока мы были в Таганроге, было жестокое избиение по несколько раз в день: утренняя проверка, вечерняя, а также когда тебя выводят прямо из камеры. Любые походы в баню помыться – все сопровождалось избиением. Очень жесткое отношение.

Обмен и возвращение домой

Дальше последовал обмен. Иногда военные, возвращающиеся из российской неволи, рассказывают, что у них была чутка, что в тот день что-нибудь такое случится, возможно, даже хорошее. А некоторые говорят, что, наоборот, не верили до последнего, пока не пересекли границу с Украиной. А как происходил ваш обмен?

Мой обмен произошел уже из Кизела, Пермский край. Знаете, когда там бегаешь с ребятами на баню, нам разговаривать нельзя было, но все равно перешептывались, переигрывались, некоторые какие-то слухи где-то слышали. Все было на уровне слухов: там камера, кого-то забрали. Частые переводы были, и это была надежда, что могли забрать и потом ты там… А там это слышали, этого не слышали.

Следственный изолятор №3 в городе Кизел Пермского края РФ – одно из самых жестоких мест незаконного содержания украинских военных и гражданских пленных.

Мы знали, что россияне любят какие-то большие даты, например Пасху, Новый год. Вот по таким датам мы верили, что возможны обмены. В простые дни – ну, это тяжело. Если брать по мне, мы знали, что если ребят забирают фотографироваться, они там нас фотографировали голыми, мы думали: это либо перевод на другое место содержания, либо обмен.

В один день меня вывели, сфотографировали, и я уже думал: либо обмен, либо куда-нибудь в другое место. Когда нас везли автозаком, там нормальные попались конвоиры, позволявшие даже говорить. И мы услышали, что нас привезли в аэропорт. Уж такой огонек у меня появился: если на самолете, то есть возможность, что это на обмен, потому что мы были очень далеко от границы.

Ребята начали успокаивать: говорили, что даже другие места содержания могут везти самолетом. Но эти конвоиры проговорились: сейчас мы вас доправим в Москву, а там дальше уже немного будете дома. После этого уже, так сказать, сердце окнуло.

Но мы знали, что бывает такое, к сожалению, ребят привозят на обмен, и каким-то образом он там не в списке или какая-то ошибка в списке – и его возвращали. Здесь тоже был страх: а не дай Бог.

И когда уже на границе заходили наши, начинали зачитывать список, ты думаешь: ну где же я, где же я, где же я? И когда уже называют твою фамилию – выдыхаешь, наконец.

Когда вышел из автобуса, когда увидел наш государственный флаг, там ребята стояли – тогда уже отлегло.

Сейчас реабилитация военных после плена более или менее отлажена. Конечно, всегда есть вещи, которые можно улучшить, но на помощь приходят патронатные службы разных бригад и корпусов. Как вы оцениваете составляющую патронатной службы "Азова" в реабилитации после плена? Были ли какие-нибудь дополнительные вещи, которые были вам приятными, нужными, поднимали настроение?

Когда наши приехали, сразу загорелись: вот человек, который будет тебе помогать, вот контакты, вот там надо то, надо то, по любым вопросам обращайся. Я такой: на какие мне там вопросы? Мне, Господи, сейчас что-нибудь одеться, пройти медицински [обзор, – 24 Канал]. Когда появлялись даже более мелкие вопросы, я писал, и тот человек, который меня сопровождал, говорил: сейчас, сейчас выясним, сейчас узнаем, и все это работает и делается.

Если сравнивать с 2014-м годом и настоящим, то это очень-очень выросло. Это радует тем, что возвращающиеся ребята после плена, после ранений из боевых – ими занимаются. Нет такого, что просто бросили, привезли какую-нибудь еду или что-то одеться и все.

Обмен пленными / Фото – телеграм-канал Владимира Зеленского

К тебе звонят по телефону, рассказывают, куда нужно пойти, какие документы взять. Документов нет – сейчас делаем. Еще чего нет – сейчас будет, сейчас узнаем. Очень настроен, очень мне понравилось. И все ребята, те, что со мной тоже были, собратья, говорят: "Все супер вообще".

В любой момент ты можешь позвонить, можешь написать, тебе сразу, по возможности, отвечают, помогают чем-то. Даже сейчас у меня возникают вопросы по жизни, бытовые, то я пишу к тем же людям: а нет ли возможности помочь или что-нибудь узнать? И они все помогают, узнают.

Пока я уже вышел на службу, я уже действующий военнослужащий. И все равно люди не сказали: окей, мы ведь тебе помогли, а ты уже на службе, занимайся сам. Нет, дальше продолжают помогать.

Поддержка пленных и манипуляции России

После того, как вы вернулись из плена, видели ли вы кадры воскресных митингов в поддержку военнопленных? Когда люди даже сейчас каждое воскресенье выходят с напоминанием о том, что наши остаются в русской неволе. И если видели, то как вы оцениваете подобную инициативу?

Надо напоминать нашим людям, что ребята в плену, что они действительно там. Потому что, как мне показалось, снова начинается такое, как в 2014 году: "Ой, да ну, война там придет ко мне, я тогда буду защищать". Так это же было, вы сами прекрасно знаете.

Война пришла в 2022 году. Все вроде бы мобилизовались, вся страна стала на ноги, отразилась, все хорошо. Сейчас уже 2026 год и снова начинается: ой, да придут, снова будем отбивать. Ребята в плену. Нет, надо напоминать, потому что там теплится надежда, что нас не забывали.

Акция Free Azov / Фото – Валентина Полищук, 24 Канал

До нас доходили слухи, что там выходят акции. А мы такие: ничего себе. Нам говорят: "У вас даже в Штатах акции, там в Нью-Йорке какие-то массовые акции в поддержку "Азова", баннеры какие-то".

Мы в плену думаем: ничего себе. И ты рисуешь себе картинку, и у тебя теплится надежда, что о тебе не забыли, потому что до тебя информация доходит на уровне слухов.

Там не могут тебе прийти те самые "вертухаи" и сказать: вот вас там не забыли. Нет, они говорят: за вас забыли, вас никто не будет обменивать, вы здесь будете сидеть. А так нужно не давать забывать, напоминать властям, что там еще остаются ребята, вы обещали, а ребята до сих пор там.

Они тоже думают: ну, два-три месяца. Вот тебе два-три месяца. У меня два-три месяца вышло в три года и два месяца. Ребята все еще там, еще дольше.

Часто россияне спекулируют на теме "Азова" и возвращают реже азовцев. Ну, не только: это касается, например, и штурмовиков, и разведчиков. А как вы думаете, почему россияне прибегают к таким спекуляциям, манипуляциям? И как мы, общество и государство, можем этому противодействовать?

Почему они? Это, пока, мое мнение, что мы до сих пор являемся тем рычагом, на который они могут давить. Они знают, что если сейчас в плен попадется какой-то их, образно говоря, генерал или какой-то человек, который им нужен, они могут сказать: да, мы отдаем 5 – 10 азовцев, например, а вы отдадите нам этого человека.

Это их рычаг. Ибо война не закончилась, она идет. Если их группы будут попадать в плен, они узнают, что их обменяют. Если они сейчас отдадут всех азовцев, будут рассуждать: а кем мы будем тогда спекулировать, чтобы нам кого-то отдали?

Россияне могут показать какую-нибудь камеру красивую, обставленную, но там в той камере никто не живет, потому что она только для таких видео сделана. А ты живешь в обшарпанной, заплесневелой камере, сырой, там, где окна выпали, еще что-нибудь такое.

Я, например, Красного Креста ни разу не видел, чтобы он туда заходил. Вот когда нас уводили из Мариуполя, они зашли только в автобусы, переписали данные. Мы там написали на листочке – один раз я видел Красный Крест.

Пока они там действуют, как они там помогают ребятам нашим, я не знаю. Они к нам больше ни разу не входили. Россияне не допускают к местам содержания вообще так, чтобы туда можно было в любой момент заехать. Я не знаю.

У нас, наверное, такого нет. Можно там себе заехать, посмотреть, как удерживаются русские военнопленные. Я видел по телевизору много видео, потому что интересно было. А у них уж совсем по-другому: они никого не допустят, потому что знают, что там ужас.

Повлиять как-то, чтобы их добавили, дали какой-то доступ к ребятам нашим – я не уверен, что это будет на уровне, что можно просто посмотреть. Если и будут допускать кого-нибудь, чтобы смотрели, как наши ребята содержатся, то это будет снова только для картинки.

Как вы сейчас, чем занимаетесь, как себя чувствуете?

Уже гораздо лучше после всего пережитого. Благодаря нашим ребятам, девушкам, которые помогают нам в реабилитации после плена, после всего, это уже гораздо лучше. Очень хорошо к нам медицина относилась, все полностью прошли обследования, все было хорошо.

Мотивация вернуться на службу

Вы попали в русский плен в 2014 году, затем в 2022 году, и все это время вы возвращались на службу. А вот после второго плена, мотивировавшего вас вернуться действительно на службу, продолжить оборонять нашу страну?

Да, война продолжается, война не закончилась. Если уж надо, то надо до конца идти. Ну, как так? Типа, я уже отбыл свое, до сих пор из меня? Ну, нет.

Ибо много таких: "Ой, да я уже свое отвоевал". Так ведь война продолжается! Когда закончится война, тогда будем говорить об окончании службы. Но, как сказал наш командир, друг "Редис", такие люди с таким опытом нужны еще на службе. Много молодежи приходит, которая мотивирована, ее нужно чему-то научить. Я какой-нибудь свой опыт смогу передать.

Это интервью было сокращено и исправлено для лучшего понимания аудиторией.