Несмотря на все разговоры о мире, ситуация на фронте остается сложной. Войску не хватает пехоты, а люди не уходят в армию, ожидая, что скоро война завершится. Это влияет на состояние бойцов, в частности, на возможность их замены на позициях, где военные вынуждены подолгу оставаться без ротации, чтобы остановить врага.

Погодные условия также усложняют эвакуацию раненых. Сейчас раненые бойцы могут ждать несколько дней эвакуации. Больше о работе стабилизационных пунктов, реальную ситуацию в армии и новейшие способы эвакуации раненых – в интервью 24 Каналу рассказала руководительница медицинской службы "Ульф" батальона "Волки Да Винчи" Алина Михайлова.

Кстати Россияне продвигаются возле Волчанска и закрепились у еще одного города Донбасса: как изменилась линия фронта за неделю

Об обеспечении, насколько всем необходимым стабилизационные пункты обеспечивает государство, а насколько – волонтеры?

У нас есть оборудование, которого, возможно, нет на большинстве стабилизационных пунктов. У нас есть рентген – это один из самых дорогих аппаратов, он стоит около 50 тысяч долларов, его покупали через фонд у США. Есть дорогие ИВЛ (аппарат искусственной вентиляции легких, – 24 Канал), они стоят 500 тысяч гривен.

Из аппаратуры у нас не так уж много есть, если сравнивать с клиникой, но наш пункт расположен в подвале восточного региона, поэтому стараемся, чтобы у нас было самое лучшее оборудование для наших раненых.

Также у нас есть анализатор газов в крови, он стоит примерно 250 – 300 тысяч гривен, но это одна из требуемых штук на стабе (стабилизационном пункте, – 24 Канал). Берем на месте анализ крови у раненого для того, чтобы понимать в общем, в каком он состоянии, каковы его показатели, можем делать конверсию турникета и т.д. Затем эти данные мы передаем на следующий этап эвакуации.

Кроме того, есть коагулятор, который нужен хирургам. Поэтому здесь можем делать фаститомии, ампутации, ставим аппараты наружной фиксации (АНФ). Это все работа нашего травматолога. Здесь ставили 2 или 3 аппарата АНФ раненым. Это стоит здесь около 25 тысяч гривен, и этот аппарат к нам не возвращается – это постоянные затраты на одного раненого.

Здесь все обеспечили исключительно волонтеры. Кровати здесь очень дорогие, потому что они специализированные – опускаются, поднимаются. Из аппаратуры ничего не имеем от государства. Все, что есть сегодня от государства – наркотические средства, потому что мы имеем лицензию, определенные растворы для капельниц и все.

Полное интервью Алины Михайловой: смотрите видео

Это всеобщая история для всех стабилизационных пунктов?

Не могу сказать за все, но я недавно вернулась от коллег и у них такая же ситуация – ни оборудования, ни аппаратуры от государства и от командования Медицинских сил ничего нет. Почему так – не знаю.

Выходит, что все держится на персональной инициативе командиров, руководителей медицинской службы?

Да, если у руководителя медицинской службы, например, нет инициативы работать с ранеными, спасать их, то он не будет этого делать, потому что его не обеспечивает государство.

Оборудование, линолеум, вся эта пленка, свет, что есть в нашем стабилизационном центре, – все это стоило минимум 250 – 300 тысяч гривен. Эти деньги мы собираем на свои постоянные счета. Когда я говорю, что нам нужно еще для оборудования стаба, – оно все здесь. Даже вытяжку мы сами производили.

Важно! Помочь медицинской службе "Ульф" спасать жизнь наших защитников можно донатом по ссылке!

Тарас Чмут сказал, что у нас есть ответственность командиров бригад, батальонов и так далее за потерю территорий, позиций, но у нас нет ответственности за утрату людей. Можно предположить, что у руководителей медслужбы такая же история – нет ответственности за потерю раненых, которых можно было спасти.

У нас нет статистики превентивных потерь, которые у нас есть и были годами. Все случаи, которые мы могли предотвратить, никто не считает. Поэтому мы не знаем этого и, конечно, ответственности никакой нет.

Моя "любимая" категория людей это те, что говорят, мол, зачем вам кровь на стабпунктах? Никто не контролирует, какое количество погибших после стаба из-за того, что не льется сразу кровь (раненому, – 24 Канал).

Где-то спустился приказ: всем лить кровь. Но проверяет ли кто-то, есть ли кровь на стабе? Или кто-то вообще проверяет, какое оборудование на стабе, может ли он называться "стабилизационным пунктом" и принимать определенное количество людей, а также – какое количество людей погибает на стабе от того, что нет оборудования и по меньшей мере специалистов, какие бы это делали.

Когда я смотрю, как работают некоторые коллеги, не буду называть подразделы, хочется показать это Министерству здравоохранения и спросить, что вообще происходит? Почему мы плодим такое количество больших стабов на один сектор, а их качество никто не контролирует?

К нам приезжали из Департамента здравоохранения, а затем подали отчет, что на стабах, на которых они были, крови нет. А что дальше с этим делать? Может, закроете эти стабы, или спросите, а что у анестезиологов не получается, отправите ли на переквалификацию врачей? Это никому не интересно, потому что оно как-то работает, пусть себе и дальше так работает, а они будут продолжать ставить "галочки".

Мне еженедельно приходят задания, чтобы я сфотографировала, как выглядит наш стабилизационный пункт. Они были в нашем стабе, но им нужно командованию показать. Но что командующий поймет с фото, которое я сделаю? Поймет ли он, что у меня есть, какой объем помощи я могу оказать, какое количество людей через мой стаб прошло? Интересует ли кого-нибудь качество помощи, что предоставляется в нашем стабе? Всех интересует, как у нас все смотрится.

Также у нас есть манипуляционная зона, где принимаются легкие раненые. Если все шоковые кровати заняты, то здесь работают с теми, кто имеет среднюю степень ранения. Имеем кислородный концентратор, который передвигается на колесах, есть обогреватели.

Еще одна зона, где раненые ожидают эвакуации, здесь они могут полежать, поспать и отдохнуть. Есть там кофейный столик, где пьют кофе, едят печенье. Здесь также есть сублимированная пища, если кто-нибудь захочет поесть. Кроме того, здесь есть повар, если, например, раненые задерживаются здесь на 3 – 4 часа, то они могут пообедать, поужинать вместе с нами. Для них здесь есть интернет, зарядки, и все это также обеспечивают волонтеры.

Стабилизационный пункт
Стабилизационный пункт "Ульфа" / Скриншот по видео

Какое количество людей проходит через ваш стабилизационный пункт?

За 2025 год было примерно 11,5 тысячи раненых. Если считать, сколько проходит за неделю, то каждый раз по-разному. На прошлой неделе каждый день была работа, были раненые. На этой неделе – вчера было три раненых, а до этого четыре дня никого не было.

Раньше ты говорила, что полжизни служила в Донецкой области, чтобы россияне не пришли в твою родную Днепропетровскую область, но, к сожалению, они уже здесь. За последние полтора года ваш стабпункт переезжал восемь раз из-за продвижения россиян. Сейчас мы уже глубоко в Днепропетровской области. Для тебя это главный триггер за 2025 год?

Триггеров в общем очень много, поэтому я уже стараюсь не триггериться. Ощущение, будто это все неизбежно. Разумеется, что живешь в определенных надеждах на победу, на остановку врага. Но на самом деле я не живу в иллюзиях, видимо, потому что непосредственно нахожусь здесь. На самом деле было понятно, что все очень плохо, как только мы сюда приехали.

Если говорить, например, о 2024 годе, тогда мы были первым стабилизационным пунктом в Горняке (Донецкая область, – 24 Канал). Когда мы оттуда уходили, то шли в никуда. Медики пусть… А пехота не имела ни позиции подготовленных, ни накопленных. Это сейчас противотанковые рвы, зубы дракона. А в Донецкой области в 2024 году пехота отходила в никуда. Было понятно, что это все будет оккупировано.

Когда была Курская операция – это очень хорошо, но в Донецкой области в то время была очень сложная ситуация. Было очевидно, что будем в Днепропетровской области, и будем отходить еще дальше.

Даже несмотря на то, что сейчас здесь строятся оборонные линии, укрепление?

Так уж некого сажать в эти окопы, в эти блиндажи, и особенно не кем держать эту линию обороны. Это главная проблема 2025 года, по моему мнению. Можно посмотреть по количеству СЗЧ в прошлом месяце, не хочу озвучивать эти цифры, но они всем доступны. Если посмотреть, сколько людей за месяц мобилизовано, то 70% из них ушли в СЗЧ.

Игорь Луценко говорил о том, что за октябрь 2025 года есть 21 тысяча случаев СЗЧ, а Владимир Зеленский говорил, что в месяц мобилизуем 30 тысяч. Математика, действительно, очень неутешительная.

У нас 10 тысяч тех, кто – кривые, косые – хоть как-то доходят до базовой общевойсковой подготовки, и те, кому не удалось просто скрыться за забор. Поэтому эта цифра будет увеличиваться, и дальше будет еще хуже. Очень "оптимистичный" разговор у нас.

Фронт, очевидно, прогибается, но вместе с тем, думаю, следует учитывать, что 2025 – это первый год великой войны, когда мы воевали без прямой помощи США. Однако если смотреть на цифры по потерям территории, они не то чтобы кардинально отличаются по сравнению с 2024 годом. На твой взгляд, как человека, что находится внутри системы – насколько ухудшается положение дел?

Ухудшается, потому что, в районе Новопавловки – Межевой, которые не оккупированы, находиться невозможно, а эта зона остается подконтрольной Украине. Так же Покровск, о котором говорим, что он наш и не подаем его, как потерянный за 2025 год. Это цифры, с которыми очень легко играть.

Вопрос в том, что сравнивая с предыдущим годом, враг настолько превосходит нас в небе, и по разведке, количестве ударов – "Шахеды" и FPV-дроны летают, как у себя дома.

Когда наш стабилизационный пункт был еще в Межовой (Днепропетровская область), – 24 Канал), мы находились в районе 20 – 25 километров от линии боестолкновения, и над нами летали FPV-дроны. Нас заставили уйти оттуда не российская пехота, не приближенность к линии боестолкновения, а именно FPV просто выжили нас оттуда.

Где расположена Межевая: смотрите на карте

За 2025 год ухудшилось то, что русские преобладают нас в таких случаях на линии фронта. И неважно, за сколько километров от ЛБС ты находишь, они просто не дают ни заехать, ни уехать, не развернуться.

Да, этой ночью над нами кружил дрон и его было хорошо слышно. Хотя отсюда до ЛБС примерно 20 километров.

Ответ на вопрос, когда мы оттуда выйдем, – это когда нас снова начнут кошмарить FPV. И это не вопрос, как быстро до нас дойдет линия боестолкновения. Мы уже не можем позволить себе находиться по каким-то домам. Должны закапываться в землю, и это логистически очень тяжело. Это большая нагрузка на наши силы и средства. Поэтому становится труднее. Легче не становится.

Одна из главных проблем в армии – это ложь командиров. Это причина ухода наших войск из Северска, прорыва россиян на Добропольском направлении Почему, по твоему мнению, так происходит и почему таких случаев в публичной плоскости становится все больше?

Ошибки, которые допускали военные в прошлом веке, абсолютно тождественны с теми, что происходят в Украине. Командование не хочет говорить критическую правду из-за того, чтобы остаться на своих должностях.

Но они лишаются этих должностей в конце концов?

Разве они получают выговоры, приговоры? Нет, эти люди идут на повышение. В армии ты с большой должности можешь пойти еще на высшую.

Но ведь сняли двух комбригов – как раз из-за лжи в докладах. Они как раз отвечали за ситуацию в Северске.

И куда они пошли?

Пока нет такой информации.

Разве есть резервный батальон, подразделение или роту для таких командиров? Эти командиры будут занимать другие должности. В системе координат войск они не получают никаких наказаний, и это очень грустно.

Имею один пример, когда командира бригады сняли с должности из-за халатности – как раз из-за лжи. Он находился недолго в резервной то ли роте, то ли батальоне для высоких офицеров. А затем его отправили командиром полка. Сейчас он великий командир полка, сохраняющий жизнь и заботящийся о личном составе, а то, что он делал в течение года с бригадой, уничтожая ее, – об этом уже не упоминает.

Потому я не верю в эти истории. Все идут на повышение, после того, как пересиживают, ожидая пока уймется общественное давление. А потом их ставят во главе не слишком распиаренных подразделений, и они продолжают служить. Я не могу судить, потому что моя зона ответственности другая, но, безусловно, это грустно.

А еще более грустно, когда рассказывают, что мы у россиян отвоевали 3 – 4 километра в каком-нибудь населенном пункте. Однако мы все прекрасно знаем, что за 2 – 3 недели россияне заберут их обратно. Но эти "победные" истории должны внушать в высшее командование убеждение, что мы все контролируем, у нас все в хорошо. При этом мы положили много людей на эти 3 – 4 километрах земли, которые потом заберут.

Просто надо понимать и видеть тенденцию, где сейчас Доброполье, что происходит в Мирнограде, Покровске и других населенных пунктах, которые также страдали от неадекватного командования.

Насколько сейчас приемлема история отходить от позиций, покидать города, учитывая, что россияне пытаются максимально демонстрировать свою якобы силу и территориальные успехи? К тому же, идет сложный переговорный процесс. Можем ли мы себе это позволить в таких условиях?

Все, что могу сказать – это то, что победу одерживает пехота, а пехоты у нас нет. Так что – что мы хотим? А пехоты нет потому что в своем новогоднем обращении президент ноль раз сказал слово "победа", а миллион – "мир". И он говорит это так часто, что рядовой гражданин думает, что если в этом году будет мир, то зачем мне идти в армию?

То есть рядовой гражданин смотрит это очередное "мирное" обращение и думает: "Если в армии все хорошо, мы будем подписывать мирное соглашение, то зачем мне туда идти?" И мы в очередной раз говорим гражданскому населению о том, что будет мир, все хорошо, спасибо мальчикам и девочкам на фронте.

У нас ноль слов о том, что, возможно, вы встанете и замените тех людей, которые уже в армии, возможно, вы присоединитесь к войску? Возможно, стоит сказать, что мы проигрываем мобилизационную кампанию и потому отходим от городов, потому что невозможно их держать. Мы говорим о том, что воевать должны дроны, но нужно говорить честно, что сейчас воюет пехота. До сих пор воюет пехота. И российская пехота тоже, но она преобладает количеством тех же дронов, "Шахедов", КАБов и так далее.

Для меня вообще удивительно, как мы продержались 2025 год и как мы будем держаться в 2026 году. Поэтому это заигрывание с населением, нежелание им сказать о том, что у нас здесь полная х***я с людьми.

Мы ловим непригодных, стараемся сделать из них пригодных, они уходят в СЗЧ. Этот круговорот людей в природе – огромная нагрузка на командиров, медиков. Потом нам говорят, мол, у вас есть боевой численный состав, мы дали вам 30 тысяч человек в этом месяце. Но 20 тысяч ушли в СЗЧ. Где еще десять тысяч? У одного кишка выпадает, у другого онкология, тот глухой, тот слепой, у того стадия шизофрении и сидит на таблетках. Это те, кто должны держать Покровск, Межевую? Это смешно, это страшно, но у кого-то есть "галочка", что мы это сделали.

Поэтому победу одерживает пехота. Пехоты критически нет, ее не будет, потому что никто не заинтересован в том, чтобы увеличивать ее количество. Никто не заинтересован в том, чтобы люди шли в армию. Ибо у нас "мир, который на 90% будет в 2026 году". И ты сидишь и думаешь – зачем идти в армию, если будет мир?

Напомню, что в 2023 году командование говорило о том, что в Крыму будут петь "Антитела". Это же преступление такое говорить. То есть мы людям сказали, что все в порядке, расслабляйтесь, мы будем в Крыму. Мы очень подошли близко к Крыму? И это люди, которые нами управляют на высших звеньях. Просто так это говорят и еще спрашивают командиров, почему не получается, почему мы теряем Покровск, Новопавловку и так далее? Потому что на это есть очевидные причины.

Владимир Зеленский подтвердил большие перезагрузки в Министерстве обороны, а затем мы должны дойти до перезагрузки в ВСУ. Соответственно, снова активизировалась тема отставки Александра Сырского. Как ты считаешь, решит ли это проблемы? Или дело не столько в фамилиях, сколько в системе?

Я не верю в фамилию. Изменился Залужный, изменится Сырский – будет какой-то другой человек. Когда это не комплексный подход, то оно не работает. Это не работало с Сырским, и не будет работать с новым именем нового руководителя. На то есть свои причины.

Одна из них – проваленная мобилизация, с которой разбираться никто не хочет и не будет, потому что это потеря политических дивидендов – если взять и честно сказать, что мы не сможем выиграть эту войну, не сможем не терять территории, если все население не будет воевать, не будет присоединено к войску. Не может такого быть, чтобы чья-то "мамина царапка" купила себе за 5 тысяч долларов бронь или инвалидность, а другие не "мамины царапки" – должны воевать. Это так не работает. И это очень деморализует армию.

Сейчас армия супер деморализована. Если они думают, что изменят что-то этими новыми контрактами… Я в армии с 2022 года, до этого была на фронте с 2016 года. То, что вы меня на год отпустите домой, а потом я должена вернуться, или снова подписать контракт – да я на контракте уже четвертый год и это не заканчивается. И оно не кончится никогда.

Меня это никак не мотивирует воевать больше, дольше, делать работу лучше. Я и так ее делаю. От того, что у меня нет сил, желания и мотивации – моя работа не страдает. Потому что на мне огромная ответственность, и у меня все-таки есть последние силы. Я понимаю, зачем я здесь.

Но если мы говорим о пехоте, о людях, которые были на позициях месяц, когда они выйдут живыми и здоровыми, дай Бог их поменяют – в 90% случаев они уйдут в СЗЧ. Как человек в таких условиях может месяц сидеть на позиции? Это невозможно. А менять – некем. От того, что будут новые контракты на год – никто не уйдет в армию, потому что мы говорим о комплексном подходе.

Нужно пересматривать комиссии ВЛК, то, как они работают, кто работает в ТЦК, сколько стоит выйти из бусика ТЦК. Всем обо всем этом известно, но мы притворяемся, что слепые и первый раз об этом слышим. Эта несправедливость, которая есть в обществе, которое воюет уже четвертый год – ни к чему хорошему не приведет, даже если поменяется Сырский.

Обратите внимание Обнародован рейтинг самых мощных армий мира в 2026 году: Украина заняла высокое место

Поэтому этот вопрос не в Сырском, мол, у нас Сырский, у нас все плохо, а если бы не он, то все вроде бы было хорошо. Это ведь неправда. Это просто попытки какие-то конкретные вещи и причины "замылить" и сказать, что один человек в этом виноват. Найти козла отпущения. По моему мнению, это не так.

А как ты оцениваешь деятельность Сырского в должности Главнокомандующего?

Я его не могу никак оценивать, потому что не участвую в наборе людей, планировании операций, их осуществлении. я не скажу, что сильно изменилась ситуация с предыдущим командующим. Вопрос в том, что меняется война и каждый командующий должен подстраиваться под эту войну: подходы, решение. И это ведь не один человек – должна быть команда, которая с ним работает. Потому здесь я ничего не могу сказать.

Действительно, война очень меняется. За последние год-полтора мы видим, как килл-зоны растягиваются на 20 – 25 километров вглубь. Это влияет на пребывание на позициях, в том числе раненых. Зачастую их нельзя вывести. Как это изменение войны сказывается на работе военных медиков?

Заставляет нас меняться, подстраиваться под эту войну. Но какая бы у тебя ни была классная медицина, ты хоть нейрохирурга сюда поставь, но если ты не можешь унести раненого с позиции, то как бы здесь классно ни было, какие бы здесь лежаки, аппаратура не стояли – это все бессмысленно. Поэтому в первую очередь должно быть обеспечение эвакуации.

Пока я не могу обеспечить это своим подразделениям. Командир привлекает другие подразделения для того, чтобы провести эвакуацию. Теперь, с такими погодными условиями, эвакуация невозможна даже на НРК. Погодные условия не разрешают этого сделать. Это значит, что если есть тяжелый раненый, то он остается на позиции, а впоследствии становится погибшим. К сожалению, это та реальность, которая у нас сегодня есть.

Для того, чтобы менять это – должны меняться медицинские структуры. У них должны появляться подразделения, занимающиеся эвакуацией. Не "кейсевак" на машинах-джипах, а подразделения НРК, обеспечивающие эвакуацию с позиции на позицию. Надо придумывать новые подходы.

К сожалению, сейчас ты не можешь подойти к этому решению системно, потому что дать каждому медицинскому подразделению по 10 – 20 НРК и занимайтесь – это так не работает. Ведь у каждого подразделения есть свои задачи, есть разные позиции, их расположение, подвоз, вывоз. Поэтому к этому нужно подходить, скажем, творчески.

Относительно боевых медиков, которые заходят вместе с ребятами на позицию. Как ты считаешь, в условиях новой войны, может ли стать решением – увеличение количества именно боевых медиков?

По моему мнению, не должно быть отдельных боевых медиков. Нам нужно дойти до того, что каждый боец-пехотинец будет иметь уровень подготовки хотя бы CLS (курс бойца-спасателя, – 24 Канал), а лучше CMC (Combat Medic/Corpsman, – 24 Канал). Мы ведь не можем подготовить такое количество боевых медиков.

Чем отличается боевой медик? Тем, что он несет с собой рюкзак. Фактически он такой же пехотинец. А если бы мы решили эту проблему тем, что дали всем в отделении одинаковые знания о помощи, чтобы все умели делать конверсию, "ставить вену", знали как обнаружить, например, пневмоторакс? По моему мнению, это увеличит количество тех, кто выживет.

Опять же, мы сегодня вводим новые правила и подходы к тактической медицине. То, что раньше ограничивалось 8-часовыми курсами ASM для пехотинца – сегодня на государственном уровне нужно принять, что так не работает. И что нам недостаточно одного боевого медика, которого завтра ранит, а у тебя нет другого, чтобы его заменить. Так что наше решение – чтобы все бойцы-пехотинцы учились на уровень CLS – CMC.

У нас в батальоне на полигоне есть люди по медицинской службе, которые приходят на БЗИН и обучают тактической медицине. Это полноценный уровень CLS и мы добавляем немного с уровня Combat Medic – боевого медика, о котором мы говорим. Разумеется, что не все будут идеально знать протокол, но мы это вычитали, проверили их знания и знаем, что они смогут использовать их в критический момент.

Читайте также Меня тащили лесом почти 3 километра, – интервью ветерана о мобилизации, оборону Киева и ампутацию

Недавно у нас был случай – высокая ампутация верхней конечности правой руки. Ребята ехали в машине и к ним прилетел FPV. Одному из бойцов полностью оторвало руку, почти по сустав. Это очень тяжело наложить туда турникет, сориентироваться, понять, куда его накладывать Но наш боец наложил максимально этот турникет и остановил кровотечение. Это супертяжело.

Когда они сюда приехали, то мой первый вопрос был – кто наложил турникет? И один парень сказал, что это он. Я говорю ему, что ты огромный молодец, я горжусь. А он ответил, что это его "Ульфы" на полигоне научили. И мне стало так приятно. Я сразу написала своим медикам, которые на полигоне, что они молодцы.

Большинство думает, что если они на полигоне, то зря теряют время. Это неправда. Ты не сразу видишь результат, и не каждый боец скажет, что увлекается медициной, но в критический момент человек сориентировался и спас жизнь раненому. Это секунды, но оно того стоит. Поэтому, по моему мнению, все должны иметь уровень CLS. И это мы должны делать уже в учебных центрах.

Подготовка бойца с момента призыва и в командировку в зону боевых действий занимает в среднем два месяца. С того, что я знаю, медицине посвящают от 24 до 36 часов. Раньше это вообще было 8 часов. Насколько это правильно? Чему можно научить даже за 36 часов?

Скажу больше: в некоторых подразделениях эти 36 часов командиры могут забирать, мол, для чего там медицина, мы поставим что-нибудь другое в расписание. У меня просто был пример на полигоне в Николаеве. У нас тогда было 8 часов, но мне сказали, что нужно уложиться в 3. Я ответила, что тогда вообще не буду проводить эти курсы, потому что просто не вижу смысла.

Нет смысла учить человека 3 часа, даже нет смысла учить его 8 часов, потому что из этого не будет толка. А тут обрезали еще до трех. И это продолжается. Но время, отведенное на медицину, мы в батальоне умножаем. Мы договариваемся каждый день, каждую неделю. На полигоне у нас есть совещания между инструкторами батальона, и мы стараемся увеличивать медицину. То есть у бойцов есть свободные часы – почитаем им медицину, покажем какой-нибудь ролик, сделаем какую-нибудь манипуляцию, попробуем еще что-нибудь.

Поэтому это работает там, где в этом есть интерес, а главное – понимание, зачем это нужно. К сожалению, для большинства командиров и подразделений, как только боец становится раненым – его судьба уже никого не интересует. Он ранен, не боеготов. Это все. Что ты с ним сделаешь? Поэтому это такой подход и парадигма, которые нужно менять, прежде всего по отношению к личному составу.

Но, к сожалению, пока большой тенденции к этому нет. Поэтому люди идут из одних подразделений в те, где их больше ценят, или уходят в СЗЧ. И это даже не потому, что они были на позициях миллион лет, хотя из-за этого также, но и из-за отношения к себе и тому, можешь ли ты доверять своему командиру. Это "красный флажок" и это очень критично.

Если вы спросите наш личный состав в батальоне, доверяют ли они своему командиру, то я уверена, что в моем подразделении все скажут "да". Может это как-то странно звучит, но я в этом уверена. Я годами шла к тому, чтобы вырабатывать это в коллективе. А некоторые командиры даже не спросят о доверии, а просто скажут – не мели глупостей, пусть на позицию выходят новые люди. Потому это еще одна причина, почему мы проигрываем войну.

Учитывая новые реалии войны, когда очень тяжело эвакуировать раненых с позиций, уменьшается ли загруженность стабпунктов? Именно этого.

Да, конечно. К тому же погодные условия, время года оказывают большое влияние. Если мы говорим о Межевой, которая была в августе, это был летний период, то у нас не было времени просто отдохнуть, поспать. А сейчас мы ждем каждого раненого и мы с ним "танцуем", предлагаем кофе, чай, новогодний подарок (улыбается, – 24 Канал). Причина в том, что сейчас эвакуация осложнена, с некоторых позиций она невозможна.

Вот мы вчера уезжаем, у нас на позиции раненый. Мне "эвак" передает, что эвакуация будет в пятницу. То есть вчера был вторник (на момент записи интервью, – 24 Канал), а эвакуация будет в пятницу в 7 часов утра.

Это из-за погоды? То есть, заранее понимают, что там будут плохие погодные условия?

Да, смотрим погоду, смотрим, какие будут погодные условия, также смотрим на то, когда будет ротация. То есть, мы еще можем забрать раненых во время ротации личного состава. Это все равно риск, но мы можем это делать, потому что заезжает "броня", нужно будет немного подтянуть раненого на точку и есть возможность его эвакуировать. Это такие реалии жизни.

Я на своем месте сейчас не могу на это повлиять. Но я придумываю какие-то решения, стараюсь их воплотить для того, чтобы хоть немного пофиксить ситуацию. Пусть это будет успех 10%, но он будет. Для меня это уже супер. Если из 100% мы сможем эвакуировать даже 20%, 15% или тех же 10% – для меня это победа и значит, что не зря все начиналось.

Наземные роботизированные комплексы (НРК) – это решение этой проблемы?

Да, конечно. Сейчас это единственное решение. Раньше все, кто занимались БПЛА, рассчитывали на БпАК, – те были передовые. Сейчас те, кто надеются на НРК – будут иметь успех. Не феерический, но немного больше успеха.

У нас сейчас критически стоит вопрос, что мы должны находить решение. Должны быть производители, понимающие критерии и условия работы на фронте, они должны подстраивать под это свои НРК. Ведь найти людей, научить их, придумать логистику и так далее – это очень хорошо, но должен быть вот этот аппарат, на который ты рассчитываешь. С этим сейчас там сложно.

То "гусеница" примерзает, то машина на гусенице "разувается". К тому же сейчас россияне совершают дистанционное минирование, машина приезжает и это проблема, нужно вывозить новую, а за ней охотится FPV-дрон. Это всегда поиск какого-нибудь решения. Но нет какого-нибудь супер-решения. Всем не раздадут НРК. Оно так не будет работать, к сожалению.

Это вопрос стоимости НРК? Потому что мы понимаем, что один стоит в среднем 20 тысяч долларов.

На стоимость мы даже не обращаем внимния. Для меня сколько бы он ни стоил, если мы можем эвакуировать им одного бойца и рискнуть, то мы должны рисковать этой стоимостью.

Вопросы имеющегося количества этих НРК?

Требуемого количества. Необходимое финансирование, способности производителей это делать. Даже если будет этот НРК, нужно выискивать лазейки, отработать маршрут, отправить туда БПЛА, пролететь там перед эвакуацией. Следует учитывать погодные условия, на время суток. Потому оно все имеет смысл.

Ясно, что когда мне кричат, что есть "300-е" тяжелые на позиции, что нужно отправить вперед НРК, то хочется сорваться и пусть бы туда летели все НРК, какие только могут, чтобы его спасти. Но это так не работает.

Во-первых, будет обнаружена позиция тех раненых, во-вторых, путь, которым туда едешь, – меня будут просто выжидать. Потому оно не всегда действует. Мы стараемся работать хотя бы в этом направлении и выискивать какие-то решения, которые могут быть оптимальными для нас, для нашего подразделения, для нашей работы.

Михаил Федоров в свое время очень продвигал проект "Линия дронов". В конце концов мы увидели, что действительно очень много дронов стало, это положительные конфигурации. Ждешь ли ты сейчас, возможно, "Линию НРК", когда Федоров в статусе министра обороны и ему будет проще продвигать все эти решения?

Мне бы очень хотелось, но что будет через четыре месяца с фронтом, как россияне изменят свою тактику – это от меня не зависит. А россияне меняют ее постоянно. В этом их преимущество. Мы только подстроились под них, под эту войну, а они потом резко ее меняют. Тогда мы начинаем все сначала.

Но, по моему мнению, это одно из решений. Однако оно тоже не подходит для всех, потому что, например, есть определенный командир, которому дали 10 НРК, которые стоят по 20 – 25 тысяч долларов, и вот есть ранение. Он скажет: "Да что это я сейчас буду тратить эту машинку, чтобы потом ее списывать? Пусть лежит".

У меня был разговор с одним военным, он привел математику. Государство за одного погибшего бойца выплачивает 15 миллионов. Один НРК стоит, допустим, в среднем 1 миллион. То есть, даже с точки зрения ресурса, лучше потратить даже 15 НРК для спасения одного человека.

Да, конечно, у нас такого нет. Конечно, мы учитываем все условия, которые есть для эвакуации, но, по моему мнению, сейчас каждое подразделение должно подумать о том, что должно быть медицинская эвакуация на НРК. За этим наше будущее. Что будет через пол года, мы не знаем. Однако сегодня это одно из решений, как можно проводить эвакуацию, потому что иногда она просто невозможна.

Украинская армия во многом переписывает историю войны, и в том числе военные медики. "Азовцы" в 2025 году впервые доставили кровь дронами непосредственно в окоп для того, чтобы спасти раненого. На твой взгляд, как это вообще рабочая история в полевых условиях?

Это исключительно вопрос смысла этого. Если вопрос, как это сделать, то там нечего делать. У меня все боевые медики "ставят вену", они прошли курсы по гемотрансфузии. Мы пользуемся только универсальной группой крови – первой "минус".

Как это сделать физически? Элементарно просто, должен быть обученный личный состав, условия хранения крови Все, это почти соблюденный протокол. Это не проблема. Возникает вопрос о целесообразности крови на позиции, сегодня я ее не вижу, потому что если у нас есть тяжелый раненый, которому нужна кровь, например, при ранении живота, то сколько бы эту кровь ему не сбрасывали и он не вливал ее, она все равно вливается внутрь. Единственным вариантом будет скорая эвакуация этого раненого.

Продолжение интервью с командиром медицинской службы "Ульф" Алиной Михайловой – смотрите в видео.